Выложенный текст - результат машинного перевода с украинского языка свидетельств, записанных членом "Пошука" Ярославом Царуком. Извините за пропущенные ошибки, дефицит времени не позволяет сегодня их исправить. Оригинальные тексты находятся в украинской версии.
В.Ф.
Волынь. Украинско-польские конфликты.
Свидетельства, собранные Я. Царуком.
Владимир-Волынский район.
Приступа Анатолий Лукашович, 1924 г.р.
Записано 9.02.1993 г. В.-Волынский.
Наша семья жила на хуторе Самотишшя, принадлежащий к селу Стенжаричи: отец Лукаш Приступа 1903 г.р., мама Ганна и нас шестеро братьев.
Когда до селу приближались польские подразделения, люди с хутора убегали в лес. Это произошло 20 июля 1943 г.. Под вечер со Стенжарич к хутору подъехали несколько подвод с полицийной базы, размещённой в Стенжаричах. Отец лежал тогда тяжело больной, не вставал с кровати, да и мы были еще малы, поэтому наша семья так и осталась. Я неподалеку пас корову с бычком. Услышав выстрелы около избы, спрятался в ров. За какое-то время выглянул и увидел поляка с вилами. Упал на дно рва, заслонил руками голову да и лежу, ожидая удара вилами. Но поляк меня наверное не заметил, он погнал корову с бычком. Семилетний Лёня удирал в поле меж стожков ржи. По нему стреляли, но ему удалось спрятаться в мак. Шестилетний Женик спрятался на поле в картофельной ботве. Когда бандиты отъехали, мы трое приблизились к избе. Я увидел, что стена выше окна забрызганная кровью, кровавая дорожка ведет к погребу. В нем мы нашли мертвых родителей и трех братьев. Лёня и Женик рассказали, что успели увидеть.
Поляки зашли в избу, вытянули больного папу на двор, оперли о стену и били прикладами в голову, грудь, в живот, били и лежащего. Маму с шестимесячным Иванком на руках поставили к стенке рядом с умирающим отцом и выстрелили в голову. Иванко, ударившись о землю, заплакал, его также застрелили. 12-летнему сыну Федору здесь же, под избой, разбили голову обухом топора. Витык имел 2,5 годов. Его острием топора разрубили от плеча до груди. Он сначала стонал, потом умолк. Поляки долго рыскали по хозяйству, грузили на подводы наше имущество.
Из избы и сарая все имущество было забрано. У соседей убито еще три женщины. Никого из жителей вокруг не было. Больше идти не было куда, и мы пошли к тетке Марии, маминой сестре. Она была замужем за поляком Джигалом с хутора Нипчики, а жили они тогда в Стенжаричах, у школы, в которой была размещена польская полиция. Уже у их избы нас заметили и схватили. Погнали к школе. Первым над ямой поставили Лёню, но дядя Джигало вовремя успел нас забрать. В тот день поляки убили еще нескольких людей.Около месяца мы жили у тети, вместе с ее двумя сыновьями. Когда в Стенжаричах ликвидировали полицию, тетя вместе с остальными польскими семьями выехала. Сказала: «Вы укранцы, оставайтесь жить на своей земле». Нас забрал папин брат Иван. Так мы трое остались живыми, теперь живем во Владимире.
Ковалюк Мария Васильевна, 1913 г. р..
Записано 4.11.1992 г. с. Стенжаричи.
После нескольких нападений поляков на хутор Самотишшя, уцелевшие жители беженцами расселились в другие села. Несколько семей поселились в Устилуге. 8.03.1944 г., не имея что есть, мы четверо женщин пошли домой на хутор за провиантом. Со мной были 15-летняя Катруся Вовк, 23-летняя Надийка Биль и 20-летняя Антонина Батогивска. Пройдя Залужжя и лес, приблизились до подворья Витковского, что меж лесом и нашим хутором. Там подъехал к нам всадник с оружием, начал успокаивать, чтобы не боялись, так-как это свои. Тут же подъехали еще несколько, осмотрели нас и сразу выстрелили в Катрусю. Среди них я познала только Стаха Садовского. Надя начала проститься на польском языке: «Пане, пусць мне, мам двое дзеци малы». Я была одета бедно, приказали только снять обувь. Нагнулась, сняла одного сапог, распрямилась, и тут поляк выстрелил в лицо. Упала. «Тшэба еще тэго бута здйонць», - услыхала. Сняли. Слышала, как стреляли других. Говорили: «То мое футэрко, то я йов забил». Надя действительно имела отличный полушубок, и сапоги добрые, потому что ее муж был славный портной. Еще Надя имела очень красивую косу, которой все любовались. Когда убийцы поехали, я едва приподнялась. Подруги лежали мертвые. У Нади не было ни косы, ни половины головы... Брела назад, лесом, болотами, ломая лед босыми ногами, вплоть до Залужжя. Там подобрали свои люди, отогрели, обули и завезли в Устилуг к родне. Имела простреленный нос, глаз, пуля вышла на виске. Глаз вытек, но осталась живой. Нагоревалась достаточно, имею пару детей, так и живу до сих пор.
Ваврынюк (Кулык) Марфа Никифоровна, 1929 г. р.
Записано 8.02.1992 г. с. Стенжаричи.
Мы жили в селе Нипчики. В феврале 1944 г. на село напали подразделения 27 дивизии АК. Мы убегали до села Новыны и дальше в лес. Но не все успели добежать и спрятаться. Моя мама, Кулик Олэна Семеновна, имела тогда 47 лет. Чтобы перевести дух, убегая, они с 15-летней Степанидою Курило и 4-летней Олэнкой, заскочили в опустевшую избу Тосика Новосада. Поляки их там захватили. По команде «Лежаць!» они попадали на пол, а маленькая Аленка влезла на кровать и громко заплакала. Ударил бандит прикладом по маленькой головке, а она еще сильнее закричала. Еще раз ударил, девочка покатилась на пол, захлёбываясь. «Яке малэ, а таке моцнэ» - молвил, выстрелил, добил. Тогда кинулся к Степаниде, колол длинным тонким штыком на винтовке, насквозь пробивал молодое тело. Вскрикнула, тяжело застонала, после десятка ударов утихла. Второй палач колол маму. Она была по-зимнему тепло одета, а убийца утешался, бил несильно широким штыком, каждый раз выбирая другое место. «Застржэль, добій ту стару холеру!»- советует один. «Не псуй кули, она стара, и так здохне» - второй. А тот все бьёт и колет... В конечном итоге оставили избу. Мама знала, что подожгут, и пока есть силы, нужно спасаться. Медленно выползла из избы и направилась до стожка соломы. А тут снова поляки. Один хотел добить, второй крикнул: «Не руш, и так дойдзе!». Аж тут из Новын началось наступление самообороны – сотни Мыколы Калищука - «Зуха». Поляки отступили. Когда мы нашли маму, она имела 62 штыковые раны, но осталась живой. Вылечившись, обстоятельно рассказывала о том страшном часу, когда ее мучили и убили на ее глазах двух девочек. А всего за несколько польских нападений в Стенжаричах погибло около 200 украинцев. Мама умерла в 1964 г.
Кузьмыч Архип Дмитрович, 1909 г.р..
Записано 24.02.1991 г. в с. Жовтнэвэ.
В марте в 1944 году староста села Могильного (теперь Жовтнэвэ) Панасевич, староста села Маркэливка Воевода и еще 9 мужчин поехали во Владимир-Волинский просить защиты у немцев. Дорогой через село Льотниче их встретили поляки в немецких одностроях (там была польская пляцувка под командованием немца) и от имени немца пригласили в штаб. Завели, пытали до смерти и бросили в яму с гноем. Крестьяне, не дождавшись посланцев, обратились с жалобой к немцам и обо всем рассказали. Немцы послали своих на кирпичный завод, и поляки уже оттуда удрали, а тела замученных нашли в гное, отдали крестьянам, которые похоронили их в общей могиле на сельском кладбище. 8 из жертв были из Могильного, один – из Маркэливки. Надпись на памятнике свидетельствует: «Тут почивают невинные люди, которые погибли мученической смертью в марте 1944 г.» Подробнее при советской власти писать не разрешали.
Эти злодеяния в книге Ю. Семашко, выпущенной в 1990 г., приписаны украинцам.
Борусевич Евгений Остапович, 1927 г. р..
Записано 19.02.2002 г. в с. Лётныче.
Еще не было открытой вражды между поляками и украинцами, когда к жилищу Анастазии Лецькой в с. Льотныче ночью зашли люди в немецкой форме, при оружии. Требуя драгоценностей, они убили ее шестью штыковыми ударами. Мальчик Казик при этом убегал, так его легко ранили выстрелом в руку, он сейчас проживает в Польше. Тогда же в избе была служанка - украинка Харапьюк, она была убита как свидетель. Еще была убита женщина-соседка Олеркова и ее 10-летний сын. Нападающие разговаривали на русском языке, грабили зажиточных поляков. В конце 1943 г. поляки сделали на кирпичном заводе пляцувку под командой немца, которая была где-то до начала весны 1944 г. После того, как поляки поймали и замучили страшными муками селян из Могильного и Маркэливки, и об этом узнал гебитскомисар г. Владимира, они удрали на Билын, пляцувки не стало, а была только полиция, которая следила за порядком, и убийства поляков и украинцев в этом селе не было, кроме двух описанных случаев. Поляки и украинцы жили в селе мирно вплоть до июля 1944 г., когда подошел фронт, и немец погнал всех вместе за реку Буг на запад.
Прыступа Кырык Васильевич.
Записано 17.02.1990 р. В.-Волынский.
Я родился в небольшом селе Заболоття, которое имело 30 дворов. Большинство жителей выбралось, кто куда, остались многодетные, кто не имел лошадей, кто не имел куда ехать. В селе на околице осталось две избы, в них ютились несколько семей. В ноябре 1944 г. нашу избу сожгли поляки, и мы с отцом – Василием Прыступой в 1985 г.р. и 12-летним братом Арсэном поселилась в избе Липэйка. Кроме нас трех, там ютилась жена поляка Кароля - Гантошка с двумя детьми, Ромасьова жена с двумя детьми и бабкой да еще пожилая женщина Дарка. В соседней избе жила семья бедняка Федора Царука: он, его беременная жена и четверо детей от 3 до 9 лет.
В одну зимнюю субботу папа молол в сенях рожь. Оперся головой к стене и крутил тяжелые ручные жернова. Был уморен и опечален. Мне стало его жаль. Вспомнил его рассказы о службе в кавалерии Камзольского, куда отбирали красивых осанистых юношей. Подошел к папе, тронул за плечо, попросил отдохнуть, и мы вышли на подворье. И тут папа крикнул: «Кирюша, поляки!». Кинулись в хлевец, плетеный из лозы. Там было немного сена, соломы, стояла веялка. Я попробовал в нее залезть, но не смог. Выцарапался кверху, спрятался в лён и притих. В хлеву стоял конь.
- Где упряж на коня? – услышал на польском.
- То конь не наш, и мы упряжи не имеем, - ответил папа.
- А ты куда ходил?
- Я ходил посмотреть на убитых, что там лежат, - сказал мой брат Арсен, который тоже зашел в хлев.
- Идите в лачугу.
Миновало еще немного времени, заскрипели сани на снегу, зафыркали кони. Тут слышу выстрелы в избе: один, два, три, четыре, пять... Промежду выстрелами крик и стон. Меня начало трясти.
Запаляць! – послышалось.
Потом услышал выстрелы у избы дяди Федька. Сидел долго. Слышал треск, дым не давал дышать, но хлевец не сгорел. Закоченели ноги, сам закостенел. Едва слез книзу, даже упал, так задубели ноги. Вышел из хлевца и глянул на избу. Она догорала, как и изба дяди Федька. Двинулся к Гусинскому леска, и тут на меня напали собаки. Много – с десяток. Раньше и не видел таких... Начали бросаться, кусать. Я не мог отогонать. Аж глядь – бежит наша собака, Рексом звали. Я позвал, терпя боль:
- Рекс, взять!
И пёс кинулся защищать меня. Если бы не он, то наверное разорвали бы. С ним я направился через Стрилецкэ аж до Новын, это где-то до 5 км. Там меня остановила самооборона села. Очень много, с винтовками. Зима, стужа, а я легко одетый. Одели, дали выпить горячего молока. Так и остался живой. С моей семьи от рук поляков погибли в нашем селе 9 человек.
Где-то сразу после смерти Сталина ходил в КГБ, рассказывал, просил разыскать бандитов, что убили и сожгли моих родных, но мне сказали, что свидетелей нет и нельзя начинать дело.
После того минуло еще лет 10-15. Из Польши приехала Гантошка, та самая, что находилась в Липэйковий избе, с двумя детьми, а муж ее – поляк Кароль. Значит, она жива. Выходит, не всех тогда побили и постреляли поляки. Об этом спросил ее Мыкола Романивский. Она ответила, что ничего не знает, потому что ее тогда там не было.
- Как так было, когда есть человек – свидетель, оставшийся живой? И он утверждает, что вы были там в этот день с детьми, и что тогда всех постреляли, еще и сожгли. А вы говорите – не были! Вашу родную сестру Приську Царук, беременную, застрелили и сожгли. Днем ранее вас там видел со всеми вместе Владимир Грицюк, которого вы хорошо знали!
Гантошка, в настоящее время гражданка Польши, проживает с мужем Каролем по фамилии Лопун, в селе Сойчицах Холмского воеводства. Ничего не сказала она в ответ, а сразу выехала домой. Она же должна была видеть, кто и как убивал ее родную сестру, детей, родственников, всех других, с кем долго делили жилище, еду, быт. Должна же была видеть! Но кто ее спросит?
Рой Ганна Аврамовна, 1917 г. р.
Записано 2.09.90 г. с. Охнивка.
Это было 12 февраля 1944 г. Зима была снежная и холодная. Вокруг пылали села, а у нас в Охнивке, слава Богу, было в селе более-менее спокойно, хотя уже несколько раз наведывались поляки из Билына, грабили и даже убивали людей. Беда, страх сближают, объединяют люд, и мы, селяне, сходились в какой-то избе по несколько семей на ночь, часто выставляли какую-то стражу с палками, чтобы она предупредила об опасности. И в этот вечер с сыном Иванком, которому было 8 лет, и с шестилетним Сергейкой мы с мужем пошли к соседу Якову Млынарю. В избе его были его жена Мария Каленикивна, соседка Параска с мужем Панасом Клымчуком, еще был Клым Гэргэль, его жена, моя мама и еще люди, я уже и призабыла кто. Мужчины спали, где кто примостился, тем более, что в избе было настелено соломы, дети также спали. В то время спали одетыми и обутыми, на случай тревоги, чтобы сразу выскочить на улицу и в поле. Женщины сидели тихо, иногда перешептываясь. Горела-коптила керосиновая лампа, окна были впритирку завешены полотном. Было уже за полночь. Какое-то беспокойство не давало мне быть в избе, и уже в который раз я вышла на улицу. Когда слышу, от агронома бегут люди, какие-то голоса, движение. Сомнения не имела – это чужаки. Вбежала в избу и крикнула: «Вставайте и убегайте. Быстрее!». В один миг мужчины, ребята, подростки выскочили из избы с белыми полотнищами, которые каждый имел при себе, чтобы на снегу накрыться и слиться с белым снегом. Дети так быстро не поднимались, и пока я их расшевелила, то поляки уже тут. Женщины – кто под кровать спрятался, кто в запечек, а моя мама с внуками хотела выскочить на улицу, аж в избу вскочил поляк с лопатой в руках и маму ударил лопатой по голове, и мама упала, а он еще парня Иванка ударил, и этот заплакал-закричал на все горло, на всю избу. Нас всех выгнали на двор и тут от соседей пригнали женщин и детей. Во дворе был колодец, и всех к нему согнали, а тогда поляк наткнул девочку на вилы-двойчата (такие железные вилы с двумя зубами, что использовались для скирдования снопов), поднес и бросил в колодец, а тогда наткнул восьмилетнюю Христинку Мазур и поднес. Девочка извивалась на вилах, плакала, кричала, пока и ее не бросил в колодец. А тут подтянули к колодцу сбитого с ног железным прутом военнопленного. Он убежал из немецкого лагеря и скрывался у селян. Его тоже бросили в колодец, следом за девочками, а за ним бросили коловорот. «Пусть им мягко спится» - оскалился на польском языке, улыбающися бандит, бросая в колодец подушку и какие-то лохмотья. Это произошло очень быстро, все оцепенели, а нападающие вырвали из рук обезумевшей матери шестилетнего Василька, родного брата Христини Мазур, и также бросили в колодец. И тут моя мама узнала одного поляка в темноте снежной ночи, что был из Охнивки, жил на соседней улице. Она вскрикнула: «Викторцю, что ж вы делаете?». Тот отвернулся и крикнул по-московски: «Женщин и детей не трогать!». Тут же подошел еще один и вымолвил: «Не руш кобетэ з дзецьми!».
Когда бандиты, все ограбив, поехали, мы вернулись к избе. Не было окон, выломленные двери, ничего не было, кроме соломы на полу. Холодно, слышен стон из колодца. Начали возвращаться мужчины и ребята с поля. Нашли вожжи, привязали корзины и спустились в колодец. «Сынок! - кричал Петр Мазур в колодец, - Васильку! Садись в корзину и держись за вожжи!». «Васю, а тебя прохромили вилами, как меня?» - спрашивала у братца восьмилетняя Христинка в тесном колодце, на десятиметровой глубине. «Как меня печет внутри, как болит», - говорила, плача. Потихоньку вытянули шестилетнего Василька. Еще вытянули побитого, покалеченного коловоротом военнопленного, который сказал, что оба девочки уже мертвы.
А тут снова послышался шум, крики. Все живые и раненные расползлись и понакрывались белыми полотнами на снегу. Военнопленный остался у колодца. Когда вернулись, у колодца никого не было – его таки бросили в колодец.
В эту ночь в Охнивке были убиты и замучены поляками до 80 жителей. В списке убитых вояками 27-ой Волынской дивизии АК селяне Охнивки 166 человек. Остальных установить поименно не удалось. Не всех удалось и похоронить на кладбище – не было кому. Кое-кого хоронили на месте гибели, тайно, ночью, чтобы самим в яму не попасть.
В селе погибла одна польская семья: Браницкий Марцин, жена-украинка Мария и дети Янек и Владек. Третьего сына, Ежика, скрывали в избе украинца Михайла Калиша, а позже передали родственникам в Билын.
Село уничтожено, осталось три избы, было разрушено 108 усадеб, сожжена церковь со всеми документами и реликвиями. Отстроилось село по войне уже на другом месте. Могилы позарастали.
Савицка (Клименчук) Нина Антоновна, 1932 г.р.
Записано 2.02.1992 г. во В.-Волынском.
В феврале в 1944 году стояли страшные морозы. Когда поляки с Билына нападали на наше село Охнивка, то одни убегали, другие прятались, еще другие молились и просились, чтобы их не убивали, но не было таких, чтобы защищались. В селе было около 15 польских семей. Жили мирно. Были семьи мешаные. Фрося Тарасюк была замужем за поляком Франеком Ройком. Однажды Франек рассказал по секрету деверю Ивану Тарасюку, что ночью придут из Билына поляки и всех будут убивать. Тараськи удрали. Сказали и соседу, Кантона Оливке, но тот не поверил. Ближе до ночи в его избе собрались соседи – 12 человек. Решили никуда не убегать: зима, мороз, малые дети. Все они были ночью замучены в той избе и сожжены.
Через какое-то время поляки наехали в село днем. Брали кур, свиней, скот – всю живность. У одного хозяина в избе был взрослый сын, дочка на выданьи и ее жених. Всех выгнали из избы, запрягли лошади в сани, бросили на них кабана, прицепились к девушке. Брат и жених хотели за нее заступиться. Брата застрелили, а жениха замучили: отрезали нос, уши, закололи штыками.
В хлеве застрелили маму, Марию Клименчук (имела 38 лет) и моих двух сестер. Любе было 9 лет, Марии – 7.. Супругов беглецов убили за хлевом. Остались мы вдвоем с сестрой Верой, которая имела тогда 16 л. Куда деться? А тут ночь, и снова смерть придет. Предыдущей спаслись, удастся ли этой? Слышали от людей, что у белоруса Рымаря собираются люди, и он живет в избе осадника Круликовского, которого в 1940 г. большевики вывезли в Сибирь, и что этот белорус знается с поляками. Имели за плечами по котомке с бельем и харчами, пошли к Рымарю. В дороге встретились с одним украинцем, женатым на польке. Он викрестился на поляка. Нас он знал, потому что нераз на своем ветряке молол зерно нашей семье. Тут узнал:
- Доконд, дзєці, ідзєцє?
- Мы идем к Рымарю, потому что там собираются люди, и там не будут убивать.
- Слышалэм, же вашу матку забили. Забили йов Юзек Голомб и Гратски. Вы нє идзьце там, бо в тэ ноц там побийом вшыстких...
- А вы куда идете? – осмелились.
- Я ідэ по сани. Можэ гдзе знайдзем, бо не мам...
- То вы наши заберите, все равно нам они не нужны.
Поблагодарились взаимно да и разошлись. Глубоким снегом пошли напрямик на Оваднэ и там перебыли бойню.
Той ночи у Рымаря было убито 15 человек. Одна женщина, Екатерина, 40 лет, осталась живой. Их выводили с избы по двое и расстреливали. Пуля прошла между рукой и телом Екатерины. Она упала, а когда убийцы пошли за новыми жертвами, отползла к кучке соломы и накидала ее на себя, так и спаслась. Нашу родственницу, Клименчук Марфу, ударили колом по голове. Очуняла она на третий день и медлено добралась до Овадного.
Лидия Карповна Големб.
Записано 3.01.1992 г. во В.-Волынском.
Польская банда налетела на наше село Охнивку уже в который раз, где-то у полуночи. Наш сосед, Иосиф Мокрицький был смертельно ранен в живот разрывной пулей. Его жена вылезла из схрона и сидела рядом с ним на снегу. 19-летнего Виктора Татарчука изрубили топором. В их избе убили женщину Надю с двумя маленькими детьми, двух бабушек и двух ребят.
Налетели и к нашей избе, прикладами повыбивали окна. Мой сынок имел 2,5 года, плакал, аж захлебывался. Держала его на руках. Однолетняя доченька Галя лежала в колыбели. Как зашли поляки, хотели уже с порога стрелять, но я закричала «Я естэм полька!». Едва упросила. Нашла справку, что замужем за поляком и венчана в костёле. Из избы не выпускали, все искали мужчин. Знакомый поляк Карый, что был среди нападающих, запряг наших лошадей в сани, поехала до свекрам, что жили под самим Былином, в колонии Калинувка. Всю дорогую вынуждена показывать ту справку и объяснять, куда еду. Если бы не Карый, который нас сопровождал, не остались бы живы. А уже ночью бандиты пришли к свекрам. Не глядя на то, что они поляки, требовали отдать меня на растерзание. Был предутренний туман, и моя свекровь шепнула: «Дзецко мое, уцекай. Та банда цебе забие, и дзеци твое - внуки мое». Свекровь снарядила сани, привязала к ним корову. На руках Галя, не одетая, в одно одеяльце завёрнута. На санях сынок. Туман прикрыл. Добрались до Владимира, потом в село Заричнэ. Так и остались живыми.
Смоляр Иван Викторович.
Записано 24.05.1990 г. с. Пысарева Воля.
На 1940 год в нашем селе Пысарева Воля было 40 дворов, 131 житель.
12 июля 1943 г. – на праздник Петра и Павла, от села Билын двинулась к нам большая группа людей, с подводами, оружием и без. Начался пожар. Люди убегали в лес, который обнимал село подковой с трех сторон. В село въехали, стреляя, танкетки, за ними – поляки. Люди убегали, кто в чем был, ничего с собой взять не успевали. Поляки полностью ограбили село.В избах, амбарах, дворищах, хлевах не оставили ничего. Усадьбы подожгли. Не удрали лишь двое жителей – 90-летний Афанасий Бранчук и его слепая жена Мотрона. Их закололи штыками.
В селе жили четыре польских семьи. После того, как поляки ограбили и спалили село, убив старушек, охрана поймала и убила трёх полячек: Броницких Гелену 16 л. и Юзю 60 л. и Марию Древник 22 л.
Вскоре поляки поймали украинку Броницку Марию, привязали к телеге и, поехали в Билын, кололи штыками. Женщина сначала кричала, потом обессилено пищала, а кровь текла и оставляла след на земле...
Калыш Мария Степановна, 1929 г. р.
Записано 18.11.1991 г. во В.-Волынском.
Когда началось побоище в Охнивке, люди из села убегали, кто куда мог. В 2 км от села Вэрбив был когда-то хутор Капитулка. Там в двух избах скрывались несколько семей из Охнивки. Мы были в доме Мальчевских. 26 февраля 1944 г. на хутор напали поляки. Подъехали несколько всадников на конях. На нескольких подводах сидели женщины и подростки. Отец думал, что это советские партизаны, которые часто наезжали и грабили селян. Папа спрятал брата Михаила на чердаке, накрыл ватой, чтобы партизаны не забрали с него сапоги и полушубок. Когда приблизились к нам, мы услышали польский язык.Вывели из дома отца Степана и дядю Максима Романюка из с. Вербы. Поляк Левандовский, также из Вербы, застрелил обоих, тогда слез с коня и стащил с них сапоги. До того он был в немецкой полиции. Я видела все через окно. Полячки с подростками в избе грабили все, что видели, раздевали и разували детей и женщин. Тогда мужчины начали расстреливать раздетых из автомата. Раздавались крики, стоны, молитвы, проклятия. Кровь убитых заливала стены и пол. Фелька Цьохва с села Смолярив полезла на чердак за ватой и там заметила Михася. Закричала сразу: «Ещэ едэн бандита ту ест!». Прибежали поляки Левандовский, Студзинский, Марценковский. Мы их знали – они были из Вербы. Стащили Михася. Он к ним:
- Что же вы делаете, зачем убиваете людей?
- Мы и цебе забием.
- Я же ничего не сделал плохого, как и эти люди, не убивайте меня.
- Забием!
А тут из-под скамьи выползла его трёхлетняя дочка Вера да и говорит:
- Папа, а я не убита.
А у самой личико, что и не узнать. Кто-то из поляков выстрелил в брата, попал в висок, он упал, выстрелили еще, а тогда 7 раз ударили штыком в плечо. Но обе пули только прошили кожу, и он остался живым. Когда нас расстреливали, мама упала на меня и собой закрыла. В левую ногу мне попали три пули, но также не зацепили кости, а в правой ноге кость пробило.
В этой избе погибла бабка Мальчевска с двумя маленькими внуками, дед Каляпух, старички супруги Ткачуков с восьмилетней внучкой Людой. Она выползла из-под трупов, попробовала приподняться, а кишки из распоротого животика тянулись за ней, и она пыталась их прислонить ручками. Один из поляков сказал: «Добиць тэ дзецко, нех се не мэнче». Прозвучал выстрел.
Еще двух мужчин, которые шли с котомками из Ставок, гнали лошадьми, били саблями, в избе доконали. Погибли там Максим Романюк и два его сына.. Еще перед тем его 18-летняя дочка Савелька с соседской бабушкой пошли домой в Охнивку за пищей. Их там изловили. Бабку сразу застрелили, а девушку изнасиловали, тогда привязали пышными косами к саням и таскали по селу, пока не остыла.
Когда поляки поехали, мы все, кто были живые и раненые, полураздетые, двинулись в Оваднэ. С братовых изколотых и простреленных рук падала маленькая Вера, я поддерживала ее и в полусознании, истекая кровью, брела по снеге дальше. Потом полгода лежала в больнице во Владимире, немец-врач таки вылечил мои раны. Подлечился и брат.
Избы с телами убитых поляки сожгли уже на обратном пути. Аж после войны родственники пособирали кости и похоронили на кладбище, а на месте избы стоит памятник.
Ткачук Мария Оксентиевна.
Записано 5.03.2000 г. в с. Верба.
В селе Верба жилы украинцы, поляки, евреи. В 1942 г. немцы уничтожили евреев. После того, как украинская полиция с оружием убежала в леса, немцы создали полицию из поляков, которую возглавляли два немца, Фенский и Паль.
Стояла глубокая осень 1943 г. Перед праздником св.Михаила снег еще не лежал. Ночью к избе Григория Ткачука, моего деда, в 1872 г. р., постучали. Невестка Ева пошла отворять двери, а за ней вышел ее муж Михаил. Будто предчувствуя какую-то беду, он по лестнице, которая стояла в сенях, вылез на чердак. Ева отворила двери, потому что в них непрерывно стучали.
- Где муж?
- Он в Овадном, молотит хлеб молотилкой.
Ее ударили, она заплакала. В избе светилась коптилка. Михаил услышал выстрелы. Выдрал с крыши снопок, второй, соскочил на землю и побежал, босиком, в темноту ночи. Мой отец - брат Михаила Ткачука, мы жили отдельно. Утром мы с соседями пошли к дедовой избе. В избе кровь -по стенах, на печи, на скамье, но людей не видно. Начали искать и нашли в колодце. Когда на двор прибыл начальник жандармерии немец Фенский и увидел труппы, вытянутые из колодца и положеные в ряд, среди которых пять детей, две женщины и белого-белого деда, то аж заплакал. А как посмотрел на гильзы, что были в избе, и сверил что-то в блокноте, то проговорил одно только слово: «польніш». То есть, польские. Тремя подводами повезли убитых на кладбище. Яму огородили досками. Дед Григорий с бабушкой Мартой рядом, а невестка Ева посреди детей. Наименьший имел 5 месяцев от роду, старший – 11 лет.
Кальчевска Татьяна Ивановна.
Записано 15.11.1990 г. в с. Верба.
15 декабря 1943 г. поляки еще раз напали на наше село Верба. В нашей избе было убито и сожжено 12 людей. С нами были моя сестра Нина в 13 г., Конопко Анна с матерью и двумя детьми, ее сестра Настя с сыном, Пащук Настя с сыном и свекровью, Слюсарук Федора с сыном. Когда убийцы ворвались в дом, моя тетя Мария с семимесячным сыном залезла под скамью и прикрылась подушкой. Мама Анны была жената с поляком, она викрестилась на католичку, кричала убийцам: е «Не трогайте нас! Дочка полячка, и дети её тоже поляки!!». Но ее никто не слушал. После того, как поляки всех постреляли, они понабросали с кроватей соломы и тряпья и это подожгли, а сами ушли. Тетя Мария с ребенком начала пробираться сквозь огонь к дверям. Я была ранена в легкие и в руку, шевелилась, и тетя помогла мне выбраться из-под трупов. Мы трое добрались под копну соломы на огороде, а уже позже побрели на Сиракивку к Кузьме. Так и спаслись. Люди говорили, что нападали польские полицаи вместе с вояками АК, но ни я, ни тетя никого из нападающих не узнали.
После этого нападения селяне послали делегацию к коменданту города Владимира с просьбой их защитить. Была организована еще одна, украинская полиция. Теперь по селу ходили два поляки-полициянты и два украинца, хотя ни одной польской семьи в Вербе уже не было, потому что поляки сами перебрались на пляцувку в Билын. В селе стало спокойно.
Когда приблизился фронт, немец позвал украинскую полицию во Владимир, разоружил и распустил. Польская полиция в город не пошла, а удрала. Снова украинцы остались без защиты и без оружия. Они группировались в Овадном. Там стояли венгры, они охраняли село и железную дорогу. Ее отремонтировали поляки, потому что УПА с крестьянами летом 1943 году ее разобрали почти до Турийска. Тогда у нас появился Терещенко. Он был с Кубани, носил форму казака-полковника. Он собрал наших ребят из окружающих сел и организовал казацкое подразделение самообороны. Штаб его был во Владимире, а учились казаки на плацу казарм Ковеля. Эти казаки спасли от поляков несколько сел. Нескольких бойцов УПА, которые спаслись при нападении советских партизанов Вершигори, соединились с казаками и вместе охраняли Овадне. Немцы, отступая, пытались вывезти с собой и казаков, но большинство разбежалось. Когда пришла Красная армия, бывших казаков, которые защищали украинские села от истребления польскими бандитами, арестовали. Кого расстреляли, кого отправили в лагеря Сибири.
Ковальчук Панас Авксентиевич, 1911 г.р.
Записано 25.05.1994 г. в с. Оваднэ.
12 марта 1944 г. венгры везли полякам в Вовчок оружие. Для того они забрали селян со своими подводами из окружающих сел: четырех из Овадна (среди них моя сестра Василиса Ковальчук в 1914 г. р.), двух с Капитулки, один из Вербы, один из Ревушок – Царапко. Отдав полякам оружие, мадьяры отдали и людей с лошадьми. Людей посадили в погреб. Царапко не захотел ожидать кары. Он поднял лубок, из которого был сделан погреб, выполз ночью и удрал. Другие его ослушались, и ему не советовали рисковать: «Нас допросят и отпустят».
На следующий день поляки вызывали пленников с погреба по одному, понабросал на шею петлю, тянули в яму, а там били обухом топора по голове и бросали в яму. «Виходзь, хаме!» - и следующую жертву тянули в яму. Таким способом убито 6 людей. Только в 1954 году свидетели события из Вовчка рассказали об этом преступлении и показали яму. Тогда родственницы погибших – Собицька, Кальчевска, - организовали перезахоронение погибших на сельское кладбище Овадна. Мы поставили на общей могиле памятник. За военное время поляки уничтожили у нас 95 усадеб. Убитых поляков в нашем селе не было.
Пастущук Мария Прокоповна,1929 г.р.
Записано 23.04.1993 г. в с. Фалэмычи.
В жатву 1943 г., в воскресенье, во время Службы Божьей в церковь зашли несколько немцев. Они сняли фуражки, несколько минут постояли и молча вышли. А на улице, у двух автомашин, стояли около 20 вооруженных поляков – полицаев. В тот раз они уехали, а через несколько дней вломились в село.
Того раза в селе было убито и сожжено 11 селян, 6 ранено. Остальные прятались, кто где мог – под кровати, у свиней, укромные места, убегали в поля. Моя десятилетняя сестра Лиза спряталась в погреб. Поляки бросили туда гранату и подожгли. Там и сгорела.
В избе Мазурка осталась Мария с двумя дочками. Старшей, Наде, было 10 лет. Вскочили несколько поляков в дом. Один сразу проколол Марию штыком в грудь с такой силой, что не мог вытянуть назад. Второй прикладом винтовки ударил по маленькой головке, потом – по голове Нади. «Дай ещэ!»- услыхал, и ответ: «Она юж готова». Но Надийка выжила, выползла из пылающей ограбленной избы, поползла к зрелой пшенице. Потом рассказала об увиденном. Мать и сестренка сгорели.
Семья нашего соседа Юхна была баптистской и считала, что ей ничто не угрожает, потому что ни с кем не ссорилась. 45-летний Поликарп и 20-летняя красавица Лена во время нападения никуда не убегали. Услышав стрельбу, начали молиться. Старшая дочка Евдокия все же влезла на чердак. Сокирники, вскочив в избу, кинулись к девушке. Отец пытался ее защитить, стыдил нападающих. Тогда они распяли хозяина на дверях хлева, прибив руки зубцами от деревянной бороны. Потом притащили поглумленных Елену и Дусю. Завели руки Елены над головой и прибили такими же зубцами к порогу, близ ног умирающего отца. Подожгли хлев и бросили в бурлящее пламя Дусю. Их мать Пелагия с сыновьями Игорем, Леонидом и Арсеном при нападении спрятались в погребе. Поляки бросили туда гранату, ранив всех четырех. Десятилетнего Леонида вытянули из погреба, насыпали на него кострицы из конопли и подожгли. Селяне его едва спасли. Лицо было сплошной раной, обгорела пята и три пальца руки. Между тем поляки наносили снопов и подожгли церковь.
Ни один поляк в Фалемичах не погиб. Семашки написали в книге неправду. Семья Юхна похоронена на кладбище села, в общей могиле с моей сестрой Лизой.
